Юрий Непахарев и студия "Синева фильм"
выставки, акции Самотеки Фотоальбомы Самотеки. Самотека. Юрий Непахарев, Илья Смирнов, Леонид Дубоссарский

Вот картинки, знакомые детям больших городов…
глава 3, глава 4, глава 5, глава 6, глава 7, глава 9, глава 10,
глава 11
, глава 12, глава 14, глава 15, глава 17, глава 19,
глава 21, глава 22, глава 23, глава 25, глава 26,
глава 27, глава 28, глава 29



Выставки и акции.
Салун Калифорния.
Атаман Козолуп.
Марш Шнурков.
Заселение Помпеи.
Илья Смирнов - Время колокольчиков.
Илья Смирнов - Мемуары
.
Леонид Россиков - Судьба монтировщика.
Юрий Якимайнен - проза.
Алексей Дидуров - поэзия.
Черноплодные войны
.
Игральные карты Самотёки.
Токарев Вадим о живописи.
Лебединное озеро.
Фотоархив Самотеки.
Архив новостей Самотеки.
Олег Ермаков - графика, скульптура.
Дневники Муси и Иры Даевых.
Мастерская на Самотеке.
Мастерская на Лесной.
Косой переулок.
Делегатская улица.
Волконские переулки.
Краснопролетарская улица.


Вечер утопистов. На переднем плане Константин Карьков в роли Сен-Симона.



В Форпосте.
Справа Звездочётов в той самой шляпе




Ольга Мариничева (слева), фото из "Новой газеты"



Тот самый кожаный пиджак  (слева)






 

Глава 25.

«So, so you think you can tell
Heaven from hell,
Blue skies from pain
Can you tell a green field
From a cold steel rail…»

Pink Floyd. Wish You Were Here


В феврале Форпост был фактически в наших руках: всё, что там имелось живого, кроме фанатичной четы Соколовых, так или иначе ангажировалось Антаресом. На очередном совете комиссаров мы приняли ответственное решение: провести театрализованный вечер по типу Че Геваровского и посвятить его великим социалистам – утопистам. Казалось бы, не наше это дело, но Гриша Лойферман уже не раз с гневом обрушивался на «строителей коммунизма в отдельно взятом уезде». Понятно было, что вызывает он на диспут не покойного Фурье, а живых коммунаров.
Исполнять роль Фурье вызвался Толя Чернов, готовый отстаивать идеи утопизма хоть против всего Антареса. Большая и важная роль отводилась Косте Звездочётову, но он, если и оправдал надежды, то своеобразным способом, как и Чуня, из-за расп….дяйства которого мы так и не услышали песни о светлом будущем «Волшебный дилижанс» в рок-аранжировке.
Итак, в один прекрасный зимний вечер толпа местных бездельников, заезжих коммунаров во главе с Фуром и наши героические личности заполнили подвал на Доватора. Школьную доску, обозначавшую задник сцены,  украшали лики героев, исполненные Звездочётовым без всякого чувства преклонения. На стенах плакаты такого типа:  чувак протягивает к зрителям фужер, а под ним написано
За осуществление ассоциативной системы!»
Первое действие представляло собой дискуссию между тремя утопистами (Сен-Симона играл Костя Карьков (1), Оуэна - Ржевский,  Фурье - Чернов) и Гришей в роли Критика. В конечно итоге оно свелось к поединку Фурье с нашим комиссаром по пропаганде. Противники оказались достойны друг друга. Пассажи Чернова насчет половых отношений в фаланстере породили большой интерес к фурьеризму среди той части аудитории, для которой утописты раньше ассоциировались разве что со словом «утопить».
Потом наш музыкальный комиссар исполнил, как в ресторане: «лично для гостя из Комбрига товарища Фурмана!» - песню «Свечи» (с грехом пополам переписанную у Чуни) и еще «Дом, где солнце встает» (2). С улицы тем временем заносили большущий и грязнющий деревянный ящик. А к нему - Звездочётов с пивной бутылкой в руках и в одежде фасона «дитя помойки». Он и в цивильных обстоятельствах старался следить за своим гардеробом: например, надевал школьный форменный пиджаку, чудом избежавший сожжения в боевую весну 75 года. А в качестве артиста – ну, просто превзошёл герцога Бекингемского в аристократизме. Девочки пытались отодвинуться, обеспечивая ему и его ящику максимально широкое жизненное пространство.
Я же объявил, что теоретические словопрения уже достали всех, поэтому полезнее и приятнее будет посмотреть на коммунистическое общество будущего в натуре. И за этим нам не жалко отправить нашего друга Костю в машине времени (показываю на ящик). Костя поправил жёваную шляпу и стал укладываться в ящик. Я же взял спички и поджёг небольшую самодельную дымовуху, прикреплённую к «машине времени» химиком Сашей Данченко.  Повалил вонючий дым. Кто сидел ближе, н6ачал чихать, кто дальше – ржать. Хуже всего пришлось Звездочётову. В довершение неприятностей Ржевский вырубил свет.
Минуты через полторы в кашляющей, чихающей и ругающейся темноте появилась женская фигура со свечёй. Огонек замерцал над местом упокоения Максимилиана Равашоля (3) и нежный голос Инны вопросил:
- Господи, кого ж это к нам в коммунизм занесло-то?
Тут, наконец, врубили электричество. Перед аудиторией предстали обитатели счастливого завтра. Кроме моей подруги, это была подруга Гриши (и будущая жена) – студентка, между прочим, МИМО, и еще один коммунар из Обнинска, вызвавшийся нам помогать.  С большим трудом они извлекли из ящика полузадохнувшегося Костю.
- Как у вас с этим делом-то?
-спросил он прежде всего, показывая на бутылку. Те принялись всерьез объяснять, почему при коммунизме, хотя и торжествует полная свобода, но народ не пьет так… («как в Антаресе» - могли бы добавить, если бы в зале не было посторонних). Но, видимо, Костя от дыма все-таки немного ..нулся, или его в институте затрахали (как раз собрались выгонять за стенгазету, намекающую на интимно гомосексуальные связи деканата с известными балетными артистами), но факт тот, что, получив исчерпывающие разъяснения, не пьющий ничего, кроме пива, Звездочётов, снова задал тот же вопрос.
Публика решила, что это такой цирк.
Когда он в третий раз переспросил «как насчет бухалова?», я больно пихнул его в бок. Он испугался и добавил:
- Да, и насчет баб…
Сообразив, что сейчас нам могут запросто пришить издевательство над святынями, я уже открыто вмешался в беседу:
- Теперь наш путешественник хотел бы знать, как и где жители вашего общества получают образование…
Но не успела главная специалистка по образованию и воспитанию (Инна, разумеется) произнести и трех слов, как мерзавец из ящика её оборвал и начал рассказывать про свою школу в Перово, где с 7 класса пили и развратничали.
После того, как улёгся хохот, следовало сказать что-то серьёзное, чтобы смикшировать впечатление от  глупой клоунады. Что мы и сделали с Гришей, рассмотрев идею локального социального эксперимента с позиций марксистской науки. Но, как ни странно, Ричарда это обидело даже больше, чем приключения из ящика.
- После запланированного критика Лойфермана (Ричард назвал его официально, по фамилии), - у нас появился ещё и критик под видом ведущего (т.е. ваш покорный слуга), и его выступление особенно провокационное. Всё это напоминает сталинские времена.
Мы обиделись в свою очередь и стали выяснять, что имеется в виду под сталинскими временами. Как читатель должен помнить, для антаресовцев сравнение со Сталиным было так же оскорбительно, как обзывание козлом.
Но дискуссию прервала какая-то мымра, приглашенная Ричардом из МГПИ, она произнесла буквально следующее.
- Товарищи, о чём тут спорить? Надо просто посмотреть последнее партийное постановление по данному вопросу.
Установилось напряженное молчание. А я задал себе грустный вопрос: кто скорее накроется, если Ричард будет и дальше делать ставку на такого рода актив? Мы или сам основатель Форпоста?
С этого вечера там возникла атмосфера холодной войны. Гриша немедленно объявил заседания своего философского семинара открытыми, стал приглашать местных ребят и рассказывал им уже не про Лукреция Кара, а читал историю партии. Это у него неплохо получалось, дискуссии о Ленине, Сталине, Троцком.
Но Соколов его почему-то не трогал. Вместо этого пришёл на дискотеку, когда местная капелла чинно слушала музыку, и заявил, что «согласно постановлению Совета Форпоста, мероприятия, где шумят и мусорят, отменяются». Ржевский, подняв голову от магнитофона, заметил, что никто из нас в таком Совете не участвовал.
- А мы вас и не приглашали, - нагло отвечал Ричард, - Вы тут причем?
- Как так? Ведь от нас половина руководителей объединений.
- Не имеет значения. По уставу, в Совет входят только студенты МГПИ. А от вас в порядке исключения можем допустить Смирнова с совещательным голосом.
Чуня попытался втолковать ему, что без Антареса Форпост лишиться массовой поддержки в районе. Ричард отвечал, что не нуждается в поддержке всякой шпаны, и самого Чуни в том числе. И начал выгонять ребят и девчонок на улицу.
Вопрос  с дискотекой так и остался нерешенным до самого конца.
И тут-то случилось неожиданное: мне позвонила Мариничева.
Я приехал в ее коммуналку на улице Правды (4) с готовым текстом официального выступления: «Уважаемая Ольга Владиславовна! Я представляю себе позицию Антареса перед «Комсомольской правдой» так…»
Однако, едва я открыл рот, как она мне его закрыла тремя предложениями: во-первых, хочешь чаю? Во-вторых, можешь называть меня просто по имени, как все наши ребята; в-третьих, говори, пожалуйста, не о социуме, а о себе. Лично тебе чего нужно?
От этого я смутился, не готовился к такому, не понимал, как себя вести.
Что я знал про эту женщину? Увидел первый раз по телевизору, потом на сборе в Калининграде. Знал, что в журналистику она, тогда еще девочка из Запорожья, попала не без участия моей мазэр, хотя (на мой взгляд сейчас (5), они были далеки как галактики. К 78 г. собрала коллекцию мужей (официальных). Расставаясь, сохраняла с ними прекрасные отношения и могла впоследствии обращаться к их помощи. Но это я уже забегаю вперёд.
Фото на фоне березки: глаза, губы и всё остальное, взгляд профессиональной победительницы, но дело не в том. Ещё в книжке Соловейчика, которую я так старательно изучал, «Воспитание творчеством», подчеркивалась особая атмосфера в коммунах. В элитарном интеллектуальном Комбриге этот феномен был выражен, наверное, сильнее, чем где-нибудь ещё.  
Они называли это «включением» или «врубанием в личность». Или еще так: «интенсивные формы общения». Это и обжигало, и притягивало, как притягивает морфа того, кто разок попробовал.
Попробую объяснить. 99 % того, что мы говорим друг другу – необязательные, отвлечённо-отчуждённые, формальные тексты. «Включение» напоминает вхождение актера в образ, только это не персонаж из пьесы, а твой живой собеседник. Каждое слово должно быть четко направлено на его личность. По идее – на благо этой личности.
«Мы говорим о тебе. Лично тебе чего нужно?»
В идеале эта модель – утопия психоанализа. Наверное, должна была растворить комбриговские индивидуальности в некоей единой душе.
Что ж, некоторые наиболее талантливые освоили методику интенсивного общения на уровне лучших психологов и психиатров. Но выяснилось, что это искусство не только приносит удовлетворение и чувство «теплоты», но и требует колоссальной затраты сил. Именно поэтому оно предназначалось только для избранных, а Комбриг закономерно оказался замкнутым союзом.
Когда я за год до того впервые попал через Фура к Хилтунену, я как личность никого не интересовал, поэтому принят был чисто функционально, и никакого особого отношения не заметил. Оно становилось обязательным между своими. Но кто свой? На сборе, например, своими считаются все участники. Поэтому сбор – настоящий праздник. Но он, как всякий праздник, недолговечен. И если простой мальчик или простая девочка после сбора будут претендовать на сборовские отношения с Хилом или Олей, их просто пошлют на фиг. На всех эмпатии не хватит. А чтобы человек стал своим надолго, кто-то должен ввести его в узкий круг. Как друга-подругу, любовника- любовницу, настоящих или перспективных. Тогда за новичком будет закреплен временный пропуск. И если он, в дополнение к интеллигентности, способностям и обаянию, еще и полезен как работник, его на общем собрании принимают надолго и полноправно. Хотя решение – скорее всего, за рациональными умами основателей Комбрига.
Внутри круга отказ от принятых форм интенсивного общения – наверное, самая тяжкая обида (и непростительное преступление). Но представьте себе: в 2 часа ночи звонит, например, Саша и говорит, что Наташа его презирает. Смех смехом, но надо встать, одеться и пилить на тачке к чёрту на рога, объяснять там Саше, что он не так уж плох, да и Наташа – чудо, что за существо, да так, чтобы он поверил и успокоился. Если же ты скажешь: «Старик, у меня завтра экзамен по сопромату», осудят тебя не только Саша и Наташа, но общее собрание в 20 рыл, виноват, одухотворённых личностей.
Можно сказать и так, что это отношения между влюблёнными, распространившиеся на большую компанию. И это по-своему прекрасно. Я всей душой верю, что при коммунизме именно таковы будут отношения между людьми. Но представьте, как доставалось той же Оле. Она была сильнее и опытнее, она этот мир сама сконструировала, и к ней за поддержкой обращались все, кому не лень. Может, это и не очень морально, но в том, что она некоторые проблемы стала решать легкомысленно, тоже просматривался здравый смысл. «Нельзя отделять эту сферу от остальной жизни, - учила она вполне по-коммунистически, - Мы придумали для определенных частей тела слова, которые пишут на заборах, между тем, они так же прекрасны, как любые другие».
В Комбриге женщины были красивые. Не просто по экстерьеру, а по тому самому качеству, которое я здесь пытаюсь объяснить. Забавно, но мне они поначалу казались хорошими про.. ядушками – только лишь потому, что умели общаться с лицами противоположного пола, а я в парадняке и училище усвоил, что это дается только сексуальной практикой. Нет, не только.
Оля жила с двумя соседями, старичком пенсионером и философом средних лет, больше тяготевшим к раблезианскому идеалу гуманитария. И с мужем – Сергеем Шапошником, ему было года 23, он был неплохой чувак и член Комбрига, но эстет и трезвенник, и дома бывал не часто.
Мы с Олей стали хорошими друзьями с того вечера за чаем в ее полупустой комнате: минимум мебели и максимум символических украшений на стенах.
- Ты заинтересовал меня ещё в Калининграде, - сказала она, - Кожаный пиджак, что-то чужое, но я чувствовала, что есть и другой ты. Хочешь знать, что получилось с вашим письмом о клубе в прошлом году? Если бы оно пришло сейчас, я бы тебе помогла. А тогда просто передали в райком.
В ответ я попытался объяснить, прочему я такой, какой есть, и сам удивился своей внезапной ребяческой откровенности.
В другой раз мы долго гуляли по зимней Москве: от Пушки до Арбата по закоулкам, которые она, не москвичка, знала в 10 раз лучше, чем я. У меня даже руки мёрзли меньше, чем обычно (вечная моя беда на морозе, какой-то подсад с капиллярами).  По дороге попался дом одного из ее многочисленных мужей. Она весело рассказывала, как скипала оттуда, захватив на память только кошку. А у Калинки попали в такой чудной двор, будто бы гибрид Питера с Одессой. Потом курили на Арбате в парадном и ждали Фура. Он очень старался не показать своего удивления, увидев мою физиономию.
Я оказался внутри Комбрига как «человек Оли». Мы поехали на метро к Ирине Григорьевне Лавровой, бывшей сотруднице «Комсомолки», потом ТВ, а вскоре – основательнице передачи «Спор – клуб» (6). Но еще интереснее был её квартирный клуб на Калужской для местных ребят, которых она учила чистой коммунарской идее. А «обще6ственность» писала на нее телеги, спасали только высокие покровители. У Ир. Гр.  была дочка – десятиклассница Наташа. «Смотри, не влюбись в неё», - предупредила Оля по дороге. А еще в той же квартире жила звезда КСП Маня, как мне объяснили, бывшая подруга Российского, диссидента и анархиста.
Скажу сразу, раз уж коснулся этой темы. Когда Российский был ещё не «в законе», он руководил своим официальным клубом, который находился с Комбригом не то, чтобы в дружеских, но в переплетающихся отношениях, кто-то перешел к Хилу и Мариничевой, например, самый пролетарский человек в коммунарской компании по кличке «папа Карло» (7), а Маня, наоборот, покинула Комбриг. В архивах ГБ должен лежать номер «Шпигеля»: Российский, Маня с гитарой и Наташа на фоне лагеря КСП и подпись: «советские люди в лесу обсуждают конституцию» (8). А потом возник мотив из песни «город познакомил, детка, нас с тобой…», после демонстрации «ароматовской» (из кафе «Аромат» (9) хипни под девизом «не марксизм, а хиппизм» с Маней поговорили ласково, убедили устроиться на работу, а главный революционер стал для нее просто «идиотом» с намеком на то, что он еще и стукач. Н